История матча
Матч с Капабланкой имеет историю, охватывающую целых десять лет. В 1911 г., во время моего кратковременного посещения Соединенных Штатов Америки, молодой маэстро письменно запросил меня об условиях матча со мной на первенство мира. Через несколько дней я выработал эти условия и сообщил их Капабланке. Последний опротестовал один пункт условий, назвав его некрасивым ("unfair"), и аппелируя к шахматной прессе, прервал переговоры.

В этом споре многие шахматисты, особенно Англии и Аргентины, стали на сторону Капабланки и, по моему мнению, совершенно несправедливо. Спорное условие гласило, что, если конечный итог тридцати матчевых партий приведет к результату 1:0, 2:1 или 3:2, то матч считается оконченным в ничью. Отсюда некоторые, напр., Берн, сделали вывод, что я стараюсь добиться значительных выгод в свою пользу, ибо в случае ничейного исхода звание чемпиона мира остается за прежним его обладателем, т.е. за мною. Однако, те же критики не обратили внимания на то обстоятельство, что матч шел на крупную денежную сумму. Вышеуказанное условие было справедливо при распределении этой суммы и одинаково выгодно для обеих сторон. То же обстоятельство, что звание чемпиона мира оставалось за мною, хотя я и был бы побежден с результатом 1 :0, 2:1 или 3:2, по существуй не имело для меня никакой ценности, т. к. при таком исходе звание чемпиона для меня только тогда получило бы значение, если бы я решительно отвоевал его вновь в матче-реванше. Звание само по себе, ведь, никаких существенных выгод не дает, пока оно не признано всем шахматным, миром, ибо чемпион мира, не имеющий за собой шахматного мира, на мой взгляд, смешон. Вопрос этот мог быть легко разрешен при продолжении переговоров. Однако, спор тотчас же принял столь оскорбительный оборот, что продолжение переговоров стало для меня невозможным.

В шахматной прессе 1912-1914 г г довольно часто высказывается утверждение, что я ни разу не решился подвергнуть свое звание серьезному испытанию и только потому удерживал его. У Капабланки в шахматной прессе было очень много друзей, поддерживавших его точку зрения, которые, однако, не желали даже ознакомиться с опубликованными уже документами.

Я был готов играть матч с любым претендентом, лишь бы только шахматный мир пожелал видеть этот матч, и готов был подтвердить это желание не только словами, но и жертвами со своей стороны. Я отнюдь, конечно, не желал быть объектом эксплоатации. Мне угрожала участь шахматистов, которые либо умирали с голоду, как Кизерицкий, Цукерторт, Мэкензи, либо, подобно Пильсбери и Стейницу, попадали на общественное призрение и, опустившиеся, в душевном расстройстве, кончали свою жизнь в больнице. Я готов был отдать мое искусство и мысль шахматному миру, и тем оживить его, содействуя развитию игры, но я требовал, чтобы он взял на себя ответственность за это и нес ее до конца.

До сего времени шахматный мир слишком легко относился к своим обязанностям. Так как никто не нес никакой личной ответственности за их выполнение, то среди шахматистов установилось мнение, что таких обязанностей вообще не существует. Когда какой-нибудь юный талантливый игрок возносится до небес, не удивительно, что он отдается игре и видит в том свое призвание. Это очень нравится шахматному миру. Выступление, хотя бы Морфи, Пильсбери или Харузека, вносит новые краски и настроения в шахматную жизнь, а молодой человек находит удовлетворение в лести и похвалах. Но позже, когда он становится зависимым от шахмат, некуда уже обращаться, и быстро наступают нищета и разочарование. И это лежит на совести шахматного мира.

Конечно, мне возразят, что шахматы не могут быть признаны профессией. Но миллионам шахматистов, разыгрывающих опубликованные партии маэстро, учась на них и получая духовное наслаждение, не следовало бы держаться такой точки зрения. Опираясь на подобные аргументы, музыкальный мир мог бы лишить куска хлеба профессиональных талантливых музыкантов, что, конечно, было бы явной несправедливостью. Только те, кто всецело посвящают себя определенному делу, могут дать что-нибудь великое в этой области. Нельзя требовать от творчески одаренных шахматистов, чтобы они имели побочную профессию, ибо в таком случае они только разбросали бы свои силы и время и не развили бы своих способностей до мастерства ни в той, ни в другой области.

Эту точку зрения я защищал также перед организаторами международных турниров. Обычный порядок организации их приводит маэстро к гибели, т.к. расходы участников турнира превышают назначенные призы. Между тем, я принял участие в Петербургском турнире 1914 г., где я выговорил гонорар в 500 р. за каждую партию. Там встретил я Капабланку. Я получил первый приз, Капабланку второй. На заключительном банкете мы протянули друг другу руки и предали... забвению наш прошедший спор.

Затем разразилась мировая война, и после недолгого воодушевления наступили годы забот и голода. После войны шахматисты Швейцарии, Дании и Голландии приняли меня самым радушным образом. В начале 1920 г. я встретил в Голландии Капабланку. Мне указывали, что весь шахматный мир с нетерпением ожидает матча на первенство Мира между мной и Капабланкой, и таким образом, в феврале 1920 г. состоялось соглашение, подписанное мною, Капабланкой и правлением Голландского Шахматного Союза. Основные условия следующие: матч играется на большинство из тридцати партий; пятнадцать ходов в час. Гонорар - восемь тысяч долларов и возмещение расходов маэстро. Мой план был одну половину партий играть в Голландии, а другую в Соединенных Штатах. Большой интерес, возбужденный матчем в публике, позволял легко собрать гонорар путем продажи входных билетов. Притом я надеялся, что Голландский Шахматный Союз сумеет сговориться с руководящими шахматными кругами Соединенных Штатов и сделает мне соответствующее предложение, которое я охотно бы принял.

Идея эта, однако, потерпела крушение. Причин я не знаю и по сие время, и не желал бы предаваться бесплодным догадкам. Мне известно, что Английский Шахматный Союз по побуждению Голландии высказался по поводу этого проекта. Он отклонил его и официально заявил, что ни копейки на матч не пожертвует. Это смутило Голландию. К судье В. П. Шиплей поступил запрос от Маннгэттенского Шахматного Клуба, не соглашусь ли я вместо предположенных четырем часов в день играть пять; это, мол, облегчит организацию матча. Я не ответил на это предложение, т.к. оно ухудшало положение более старого из маэстро, который, очевидно, утомляется гораздо скорее более молодого, и вообще, такая долгая игра без перерыва являлась нововведением. В Чикаго были собраны для матча две тысячи долларов. В Аргентине также уже несколько лет интересовались матчем и выражали готовность пожертвовать значительные средства. Но, как сказано, все это не было достаточно для конкретного предложения. Я ждал такового напрасно в течение пяти месяцев.

Я чувствовал себя оставленным на произвол судьбы. К чему было принуждать играть матч, к чему упрекать меня в желании от него уклониться, когда эти самые энтузиасты и хулители ни в какой степени не выражали желания поддержать матч? Энтузиазм, требующий от художника жертвы, и критика, выставляющая определенные требования, в равной степени обязывают. Чего требуют от других, того же нужно и от себя требовать. Кто настаивает на жертвах, пусть сам жертвует.

При личных встречах шахматисты всегда меня чествовали. Об их личном отношении я могу вспоминать лишь с чувством трогательной благодарности. Но в данном случае не об этом идет речь. Шахматный мир представляет своеобразный организм, обладающий единством и целостью, даже, сказал бы я, душою; и от него можно требовать этического сознания и совести. В 1920 г. шахматный мир согрешил против своей совести.

Пусть не говорят, что требования маэстро были чрезмерны. Матч на первенства мира отнюдь не маленькое начинание. Одна только игра при благоприятных обстоятельствах, при условии, то ни один из игроков не капитулирует, потребует три месяца упорной борьбы. Тренировка отнимет еще три месяца. Сюда надо прибавить время на переговоры и переезды. В течение этого времени маэстро не может заняться ничем другим; после же матча он нуждается в отдыхе, чтобы иметь возможность после сильного одностороннего напряжения вновь обратиться к другим делам. В наше время обесценения денег восемь тысяч долларов, разделенные между двумя маэстро, являются скромным вознаграждением за подобный труд. Кроме того, нужно принять во внимание, что подобный матч - явление редкое, результат долголетнего напряжения шахматного мира.

Собрать требуемую сумму также не представляло трудностей. Мой план был действовать демократично:
собирать небольшие суммы продажей входных билетов. Таким образом, вне всякого сомнения, на каждую партию удалось бы продать несколько сот билетов, на первую партию в Нью-Йорке, вероятно, не менее тысячи. Капабланка противопоставлял другой план. Он хотел обеспечить матч с помощью всего лишь нескользких жертвователей. Мой план был более реальным и обещает много в будущем, но Капабланка провел свой.

17 июня 1920 г. я получил от шахматного клуба Буэнос-Айреса письмо от 15 мая. Оно заключало в себе предложение играть матч с Капабланкой в Буэнос-Айресе, но на условиях, которые противоречили нашему
соглашению. Я понял письмо, как попытку критиковать наше соглашение. После стольких разочарований, чувствуя, что шахматный мир с радостью встретит перемену обладателя звания чемпиона мира, я решил без колебаний в ответ на вызов Капабланки окончательно отклонить его, отказаться от звания и передать его Капабланке. Правда, позднее я обратил внимание на то, что письмо было послано 15 мая 1919 г. и пробыло таким образом в пути более года; очевидно, что оно не могло содержать никакой критики соглашения. Тем не менее, я не сожалел о моем решении. Если шахматный мир не выражал желания организовать матч в подходящих для меня климатических условиях и подобающей обстановке, то я, как чемпион мира, не желал его играть. Ибо чемпион мира не должен ронять своего достоинства. Я твердо решил, как чемпион мира, не ехать на родину моего противника, в полутропическую Гаванну. Матчи с более старыми по возрасту маэстро я всегда играл на их родине. Даже играя со Шлехтером, который был моложе меня, половину матча я провел в Вене. С Яновским, который одних лет со мною, я играл весь матч в Париже. Каждый зависит, ведь, от климата, питания, обстановки, и старый человек зависит гораздо сильнее молодого.

Шахматная пресса была поражена. Мнение, что я держусь за звание чемпиона мира и отстаиваю его всеми средствами, казалось ей непоколебимой истиной. К сожалению, пресса отнюдь не глубокий психолог.

Теперь уже она упрекала меня, что я не имел права отказываться от звания в пользу Капабланки. Некоторые даже утверждали, что я вообще не имел никакого права отказываться от звания. Напротив, всегда существовал обычай, согласно которому рыцарь, уклонившийся от вызова, тем самым терял свое звание, автоматически переходившее к его противнику.

Конечно, шахматисты вправе сами создавать для себя законы. К несчастию, шахматный мир далеко еще не организован. Еще до войны его международные связи были непрочны, теперь же они окончательно порвались. При таких обстоятельствах трудно настаивать на планомерности действий. Я питал надежды, что мой отказ от звания вызовет движение в пользу организации шахматного мира. Между прочим, несколько соглашений было заключено, например, между Английскими и Итальянскими Шахматными Союзами, а также были основаны союзы в Испании и Соединенных Штатах. Тем не менее, организация подвигается вперед медленно, и не с этой стороны поступило предложение, давшее возможность матчу осуществиться.

Мой отказ от звания, о чем я письменно известил Капабланку, поставил последнего перед дилеммой - принять или не принять звание чемпиона мира. Он не отказался от него, но, конечно, сознавал, что звание, полученное без борьбы, нужно укрепить шахматной победой. Поэтому, он отправился из Гаванны в Европу и пригласил меня встретиться с ним в Голландии, с тем, чтобы предложить мне играть матч в Гаванне.

Уже до того он распространил в Соединенных Штатах и Аргентине известие, о котором я ничего не знал, что шахматисты Гаванны собрали двадцать тысяч долларов, чтобы увидеть матч у себя. Если он стремился играть матч только в Гаванне, то это было ловким ходом, ибо трудно было в Соединенных Штатах или Аргентине получить контр-предложение на таких же условиях. Распространение же подобных слухов с какой либо другой целью было бы бессмысленно, ибо они ни на чем не были основаны. Еще в октябре этого года Д. Понсе писал мне, что, хотя деньги в Гаванне и обещаны, но не собраны; и только в конце декабря деньги были пожертвованы. Но, в таком случае, распространение подобных слухов только тормозило дело, и я имел бы полное основание протестовать и требовать разъяснений по этому поводу.

В момент получения письма Капабланки я был занят литературной и научной работой. Я питаю глубокий интерес к старинной игре, идея которой поразительно близка как жизни, так и философии; однако, мой интерес к шахматам отнюдь не поглощает меня целиком. Бывали годы, когда я, работая над математическими и философскими вопросами, не сыграл ни одной партии; и я надеюсь, что моя "Философия несовершенства", даже моя теория модулей и идеалов надолго переживет мою шахматную славу. Письмо Капабланки поставило меня перед дилеммой - прервать ли снова мои занятия или отложить матч еще на время.

Идея матча так долго, часто и напрасно, волновала меня, что стала мне уже тягостной. Удовольствие от этого матча было уже отравлено, оставалось лишь чувство какой-то неприятности. Я решил покончить с этим делом и отправился в Голландию для новых переговоров. В августе мы уговорились сыграть матч из 24 партий, в основе, на старых условиях, но во-первых, Капабланка признавался мной чемпионом мира - я отказался взять свое отречение назад, - во-вторых, местом матча была назначена Гаванна, время - начало января, в-третьих, гонорар определялся в двадцать тысяч долларов. Гонорар этот делился между участниками, при чем я получал одиннадцать тысяч долларов, но из этой суммы должен был покрыть разнообразные, весьма значительные расходы. Наше соглашение обусловлено было поручительством ответственных гаваннских шахматных деятелей, которое должно было последовать до начала сентября.

Если бы хоть в дальнейшем все прошло гладко! Но обнаружилось, что организация матча в Гаванне была обеспечена лишь устными обещаниями. Я напрасно ожидал окончательных известий. Я обратился к Понсе, старому шахматисту, занимающему в Гаванне должность судьи и выбранному нами третейским судьей. В начале октября он ответил мне, что лица, обещавшие финансировать матч, в настоящее время уехали из Гаванны, что же касается его, то он не может ни взять на себя обязанностей третейского судьи, ни поручиться за осуществление матча.

Я перестал тогда думать о матче и занялся коммерческими делами. Охоты к научным занятиям у меня больше не появлялось.

Внезапно к концу года от г. Труффин была получена телеграмма, гласившая, что если я не потерял еще желания играть матч, то мне будут телеграфно переведены три тысячи долларов; погода в Гаванне обычно стоит хорошая до конца апреля.

Я обсудил предложение. Трех тысяч долларов должно было хватить на покрытие расходов по поездке туда и обратно. Четыре тысячи долларов на покрытие издержек по пребыванию в Гаванне я должен был получить в начале матча, а остальные четыре тысячи - к концу его. Я поехал бы со своей женой, которая не раз мне сопутствовала в тяжелых обстоятельствах. Правда, полутропический климат, но я стану ежедневно купаться и играть только прохладными вечерами. Что же касается до тренировки, - ну до 10 марта еще добрых два с половиной месяца, и все еще можно хорошо наладить.

Я телеграфно ответил, что могу начать матч 10 марта.

Будь я моложе и честолюбивее, я, наверно, отложил бы матч на январь 1922 г., ибо для людей умеренного пояса январь самый приятный месяц в Гаванне. Но в моем возрасте целый год ожидания слишком долгий срок. Чувствуется уже, что времени осталось немного, и спешишь закончить все то, что кажется нужным совершить. Мой поступок был определенно легкомысленным; но легкомыслие всегда было в моем характере, и я ничуть о том не сожалею. С лихорадочной поспешностью я принялся за хлопоты. Закупили для меня с женой одежду, подходящую к условиям тропического климата, уладили паспортные формальности, привели в порядок, насколько было возможно, свои домашние дела, и 12 февраля отправились в Амстердам, где нас встретили дорогие друзья; а 15 февраля взошли на борт "Голландии", которая на девятнадцатый день через Коруну и Виго доставила нас в Гаванну. Мы уехали при глубоком снеге, закутанные в меха, а сошли на берег в летнюю погоду в легчайшей одежде. Одни из друзей наших, г. Корбер и президент шахматного клуба в Гаванне, г. Пазос, доставили нас с "Голландии" на берег на лодках. Мы приехали в самый красивый, но и самый дорогой в мире, зимний курорт. А моя тренировка? - Я сделал все, что было в моих силах, но, благодаря хлопотам и приготовлениям к переезду, ничего определенного и уверенного у меня не получилось. Я решил воспользоваться, насколько возможно, последними днями отдыха, в течение которых я должен был привыкать к климату. В дальнейшем же я рассчитывал на тренировку в процессе борьбы, что мне уже часто помогало, особенно, в Петербурге. Я взял на себя посылку "Теlеgraaf'у" в Амстердам еженедельных корреспонденций о ходе матча. Так как эти корреспонденции - плод непосредственного переживания, то лучшее, что я могу сделать, это воспроизвести их здесь дословно.


Содержание - Дальше